Ростислав Просветов

Во второй половине ХХ века в Церкви параллельно развивались несколько во многом самостоятельных субкультур, причем каждая из них – прямо или косвенно претендует на то, чтобы быть выразителем подлинно церковного опыта.

Первая церковная субкультура готова инкорпорировать элементы советской культуры, и делает это, утверждая, что советская культура более христианская по своему содержанию, чем современная массовая культура.

Это наиболее многочисленная группа. В нее входят практически все неофиты, в том числе и принявшие священные сан в последние 10-15 лет. В эту группу естественно входят и те православные, которые заявляют о своем членстве в коммунистической партии или прямо говорят о своих глубоких симпатиях к советскому прошлому.

Для этой группы характерно стремление к социальной и культурной самоизоляции, крайнее недоверие к любым формам «западного», оформленное целым рядом стойких мифов. Эти мифы как правило специфически церковные:

• угроза экуменизма, понимаемого буквально как подчинение Православной Церкви католикам или протестантам;
• угроза «неообновленчества», понимаемого как любое отступление от сложившихся в последние десятилетия богослужебных традиций;
• вера в старцев и шире – потребность в жестком, авторитарном стиле духовного руководства;
• крайняя степень недоверия к государству, ведущего «антинародную политику» и внедряющего средства тотального электронного контроля, СНИЛС, УЭК и ювенальную юстицию и т.п., причем всё это необходимо критиковать не с гражданских, а именно с богословских позиций.
• Обобщая можно сказать, что это православие без традиции, то есть усвоенное без личного опыта общения, по книгам или суррогатным курсам.

Ее представители продолжают бороться с церковными проблемами ушедшей советской эпохи – экуменизмом и агентами КГБ внутри Церкви, но сегодня это уже не реальные проблемы, а фантомные боли.

В недрах этой группы формируется то, что поэт и публицист Ольга Седакова назвала церковной идеологией. Эта идеология «защищает своего адепта от встречи с реальностью и от встречи с Богом, предлагая ему иной, лучший мир, где все ясно и все правильно».

Принять эту субкультуру за Православие очень просто, а разобраться, что это именно субкультура, а не само Правславие, гораздо сложнее. Эта субкультура, очень цепкая, старается никого не отпускать. Те же, кто все-таки «вырастают из субкультурной церковности, расцениваются ею как гордецы, либералы, модернисты, «апостаты», разрушители церковных уставов и т.п.»

Источник и продолжение от главреда “Журнала Московской патриархии”.

Это литература из тех, про которую можно сказать: не нравится – не читай! Ну да, весь этот надрыв вроде бы ни к чему. Познав, «как ужасна любовь», герой не становится ни лучше, ни хуже. Подобный опыт повседневности тоже ничем не обогащает, ничему не учит. Кроме, пожалуй, одного – умения не осуждать. Впрочем, это дорогого стоит.

В Maxximum exxtremum, как ни странно, можно увидеть что-то подобное так называемому «бытовому православию», с той разницей, что быт рассказчика демонстрирует не укорененность в христианской культуре, а сознание того, что мы все блудные дети. Человек конца ХХ века в вопросах веры – словно заблудившийся ребенок, которого увели от Отца и не показали дорогу обратно. Шепелёв принадлежит к поколению, чье отрочество совпало с годами жесткой мировоззренческой ломки в масштабах целой страны. Жизнь тогда хватала за горло и, выбив почву из-под ног, настойчиво требовала ответа (как в тексте романа): да или нет. Не исключено, что его радикализм – как раз оттуда.

И он предпочитает не притворяться послушным, раз уж таковым не является. ОШ отдает себе отчет, что сама его жизнь – отклонение от нормы, и не желает оправдываться. Между тем, что он делает, и тем, что является духовным идеалом, он сознательно и четко проводит грань – дабы не осквернить. Вот это: нательный крестик, повешенный над кроватью во время плотских наслаждений; «не введи нас в искушение» – перед первым героиновым «причастием»; «Господи, помоги!» – вытаскивая с того света не рассчитавшего дозу наркомана.

Божественное присутствие ощущается повсеместно. Скорее уж герои стараются забыть о нем, не чувствовать. «И я не держал изображений Господа ни в одном из своих жилищ скромных…» – исполненные то ли мармеладовского смирения, то ли собственного стыда. Скорее удивляет то, что Он еще их не оставил и они могут, хотя бы через страдание – именно через страдание! – приблизиться к «высокому».

Шепелёв делает то, что давно пора бы сделать: противопоставляет литературной фрейдовщине свой собственный взгляд на человека «с изнанки». И в его освещении все несколько иначе: половые отношения определяются инстинктом куда более мощным, хотя и более невинным, чем сексуальное влечение. В любовных или близких к ним отношениях на первом месте – «сокровенное единение», атрибут физической (не сексуальной!) близости, подтверждение того, что близкий человек рядом, что до него можно дотронуться, почувствовать себя защищенным и… нужным. Игры (взрослые) в постели – всего лишь замена (слабая) этого единения.

Откровенно эротические сцены, коими изобилует роман, имеют, оказывается, один-единственный подтекст: «Чувствуя ее вес, ее тепло, как она дышит, как у нее бьется сердце… я должен почувствовать, что она есть, что все есть, что я не один и мир не просто моя иллюзия…»

Источник.

О чем речь? Ну вот.
Рецензент молодец! Кланяюсь.

Еще недавно в семинариях и академиях физическому развитию будущих пастырей не уделялось практически никакого внимания. Поэтому тем семинаристам, кто хотел себя физически развивать, приходилось это делать в частном порядке. Изменилось ли у руководства духовных учебных заведений отношение к данному вопросу?

― Да, сейчас при многих учебных заведениях организованы специальные залы и площадки, где студенты могут заниматься спортом или физкультурой. Проводятся даже межсеминарские турниры, например по футболу.

Источник.

А еще настольный теннис хорошая игра.

Преодоление индивидуализма в евхаристическом собрании чаще всего приводит к активному внебогослужебному общению. Само по себе это не плохо (я не буду говорить о крайних формах, о «кочетковских» агапах), любой священник призван искать формы этого общения, в особенности молодежного. И все же практика показывает, что культивация этого общения, даже с благими целями, часто приводит к отрицательным духовным результатам. Почему? Не знаю. Но практически это так, и поэтому обычно духовники советуют умеренность в общении со сверстниками, а некоторым и вообще рекомендуют избегать компаний и обществ, даже «благонравных». Очень быстро христианские «капустники» превращаются просто в молодежные тусовки, со всеми вытекающими последствиями. Индивидуализм духовно безопаснее.

Источник.

После секуляризации при взгляде со стороны Церковь стала организовываться как замкнутая общественная формация, подчиняясь законам построения подобной формации. Возможность карьерного восхождения рождает и провоцирует властолюбие и борьбу за церковную власть – явления, не характерные для средневековой Церкви. Соответственно, превалирующим «оружием» в этой области становится интрига. Далее я продолжать не буду: с интригами в жизни современных клириков, я думаю, сталкивался всякий, поэтому за примерами далеко ходить не придется.

Речь идет не столько о карьерной лестнице, сколько вообще о внутрицерковной иерархии ценностей. Наряду с Евангельской нравственной системой в церковной корпорации появляется иная система ценностей, которая во многом обусловила мировоззрение членов корпорации и принципы уважения и популярности внутри корпорации.

Источник.
Рекомендую почитать всё полностью.

Церковные секреты парада

Из 20 000 участников парада 9 мая 2011 года в Москве 6000 исповедались и причастились накануне.
На окропление боевой техники ушло 30 литров святой воды.

diak-kuraev

Это больше в процентном соотношении, чем в воюющей русской армии в 1917 году причащалось после отмены обязательного причащения….Тогда было около 20 %, сейчас 30! И тогда была война!

Вот так, под спудом пошло-кощунственной блогосферы и кокаиново-педерастической телеэлиты возрождается Родина…

kolyuha78_2

…она вмещает в себя и, столь пререкаемую за слова о покойнике, персону о. Димитрия (вместе с сонмом святых, не стеснявшихся в подобных же выражениях), и прот. Всеволода с таким же сонмом святых политиков и замороченных на разных там инфоповодах (ну, согласно своей эпохе, конешна) церковных администраторов, и беззлобнейшего прот. Николая с Залита с его святыми и смиренными предшественниками, и миллионы безвестных молчальников, предавших себя в руки палачей за Христа, и миллионы тех, кто считал, что молчанием предается Бог и с оружием воевавших и убивавших за правду, и.. много ещё того, что и описать словами мы в полноте не можем. Что же в этом главное? Главное, чтобы и нас вместила эта полноводная река, а не выбросила на отмель своей, удобной личной субкультурки с запахом старого софринского ладана* и четким осознанием, что именно я и есть наиболее верное выражение всей двухтысячелетней традиции Церкви.

__________________
* От запаха старого софринского aka “смерть попам” ладана у меня просыпается такая ностальгия по неофитским временам… )) так что это не стёб.

Источник.

Национально-замкнутая церковная культура – это просто иллюстрация к тому, как церковность, скукоживаясь, оформляется в субкультуру, ограничивая представителей иных культур и субкультур в возможности присоединиться к Церкви и в ней комфортно (the Comforter (англ.) – Утешитель) себя чувствовать. А это проблема. Выходит, церковь не готова предоставить таджику сегодня условия для воцерковления. А в случае же, если такое воцерковление произойдет – два сценария наиболее вероятны: либо поверхностная церковность, либо расцерковление…

Кто-то в Церкви должен сказать, что это нормально – не монокультурность, а мультикультурность. Что ближнего надо принимать и любить таким, какой он есть, не приводя его к общему знаменателю. Тем более, если он – этот ближний – ассоциирует себя с Православием.

Ошибается тот, кто говорит, что с этим ничего нельзя сделать, мол, изоляционизм в субкультуру безнадежно вошел в плоть и кровь сегодняшней церковной жизни. Думаю, это не так.

Источник.

В светлый праздник Христова Воскресения погода стоит прекрасная.

Воздух у нас на районе наполнен дымом от мангалов, на которых жарят шашлыки местные жители, а также чувствуется гарь от сожженной травы и мусора.

Тут и там сидят компании людей – мужчин и женщин с детьми, в спортивных костюмах, громко и весело разговаривать, пьют водку.
Когда им хочется сходить в туалет – идут за гаражи.

На дороге останавливается такси – старое раздолбанное ржавое жыгули.

Это, скорее всего такси «Люкс» или «Престиж», а может быть и «Русь» – не знаю, у нас очень много разных такси.

Из машины выходит мужчина, идёт к одной из компаний, выпивает стакан водки, закусывает шашлыком, к лицу приливает кровь, и на щеках появляется румянец.

Довольный и розовощёкий он садиться обратно в машину и едет дальше работать – развозить жителей нашего города в гости, на дачи, в магазины.

Солнце отражается в воде не до конца растаявшего большого пруда, откуда торчат автомобильные покрышки, ржавые велосипедные рамы.

Весело поют птицы, где-то звонко лает собака. По железной дороге с шумом проносится чудо-поезд «Сапсан».

Я иду по грунтовой дороге, на которой высохли лужи. В детской коляске спит самый родной мне маленький человечек.

«Только отдай мне ту, которую я люблю» – поёт в наушника Гребенщиков.

На мобильный телефон с незнакомого номера (после того, как у меня сломался старый телефон – большинство номеров стали незнакомыми) приходит эсэмэска: – «ХВ!»
«ВВ!» – отвечаю я и с умиротворённой улыбкой иду домой.

С праздником, дорогие мои!

Христос Воскрес!

Источник.

Иногда наше сердце больно ранит неверие мира сего, забвение Божиих заповедей, нечувствительность даже к таким великим событиям, как Воскресение Христово. Ведь многие веселятся даже в Страстную пятницу, не ведая, что творят. И, конечно, у верующих людей сердце надрывается, когда они видят своих соотечественников, которые даже в эти святые дни не могут удержаться от участия в том, что никак не соответствует настроению огромного количества людей. Так, если мы смотрим телевидение, то мы не видим никакого напоминания о Великой пятнице, о страданиях Спасителя, а видим все то же — смех, развлечения… Это ранит верующих людей. Но ведь ничего нового не происходит: в самый день Воскресения одни видели Воскресшего и уверовали, а другие оклеветали Воскресение; одни встретили Его с радостью и поклонились Ему на горе в Галилее, а другие усомнились.

Источник.