Категории: Заметки Comments (0)

Митрополит Вениамин (Федченков). Служение в Америке.

В издательстве «Отчий дом» в серии «Наследие» вышла книга о пребывании митрополита Вениамина (Федченкова) в Северной Америке в 1933-1947 гг. в качестве экзарха Русской Православной Церкви Московского Патриархата. Книга разделена на исследовательскую и документальную части. В первую входит очерк служения митрополита Вениамина в Северной Америке, а вторая включает в себя 50 документов, основная часть которых публикуется впервые.

Издание представляет интерес для широкого круга религиоведов, отечественных и зарубежных историков, политологов, социологов и краеведов.

(more…)



Серия: «roadway», дорожная.

(more…)



Категории: Впечатления Comments (0)

Серия: «медитативное».

Как забытую мелодию вдруг вспомнишь вместе со всеми оттенками того времени, когда ты её услышал. Как аромат, который давно не слышал, вдруг напомнит тебе забытое ощущение. Так и куб (coub), остановившись в четырехмерном пространстве, сохранит для тебя незримое настроение.

(more…)



Кирсанов-Чутановка-Софьинка-Ильинка-Инжавино-Карандеевка-Терновое.

В этом году на чтения прибыли заранее гости из Москвы. Утром 17-го октября мы посетили с ними в Кирсанове Косьмодемьяновский храм, старое городское кладбище, Тихвинский храм и музей. Затем проехали со значительными остановками-экскурсиями по маршруту Чутановка-Софьинка-Сергиевка-Ильинка. Всего не описать. Вот лишь некоторые эпизоды.

 

В Кирсановском краеведческом музее Татьяна Николаевна Кудрик знакомит нас с фотоальбомами выпускников первой школы, где преподавали Аркадий Онисимович Белоусов и Елизавета Афанасьевна Белоусова (в девичестве Федченкова). Там же познакомились с общей экспозицией музея, документами из архива Белоусовых и попили чай с печенками.

В селе Чутановка

Где-то здесь, на кладбище в селе Чутановка*, похоронен отец митрополита Вениамина. Где его могила — неизвестно. Но сельский погост очень тихий и мирный.

у реки Ворона

Старая дорога из Чутановки в Кирсанов пролегала через деревянный мост, который до наших дней, конечно, не сохранился. Однако место известное. Этим путем босиком бегал Ваня Федченков учиться в Кирсанов, а затем здесь шел с мамой поступать в духовное училище в Тамбове. Вот его воспоминания об этом:

Идем, идем… вдруг опять сгустилась туча, и нас поливает как из ведра. Иной раз нагнемся под высокую волнующуюся рожь, что, разве это поможет? Опять идем, идем. Дождь перестанет — сохнем. Так добрались до реки Вороны. Осталось четыре версты до Кирсановской станции. И к этому времени небо расчистилось совершенно, ветер утих, и чудная алая вечерняя заря радужными красками обливала всю землю. Перешли мост. Дальше шла уже «шаша» (шоссе) из каменного булыжника. Летняя сырость скоро сохнет. Да и город близко. Мать предложила обуться. Сошли мы к воде и начали мыть ноги от налипшей грязи. Вижу: у матери слезы катятся.
— Бедный, бедный мой Ванюшка (меня прежде звали Иваном), с какой поры приходится тебе горе хлебать!
— Мама, — крикнул я весело на всю реку, — зато протопопом буду!
И мне совсем не было печально: как с гуся вода скатывалось детское горе… А там впереди — учение, потом — батюшкой, богатая и почетная жизнь: из-за этого стоило и грязь месить.
В город мы вошли уже при огнях, казалось — красиво. Передохнули и подсохли у родственников матери (отцовская родня осталась в Смоленской губернии), телеграфиста Николая Васильевича, и ночью выехали в славный Тамбов.

Этот эпизод напомнила нам Марина Павловна Степанова: «Мама, зато протопопом буду!». «И даже выше», — добавили мы с Алексеем Константиновичем Светозарским.

(more…)



В преддверии IV-х Вениамновских чтений, которые должны состояться 18 октября 2016 г. в р.п. Инжавино Тамбовской области, выкладываю темы докладов пленарного заседания.

iv

 

 

18 октября, вторник

9.30 – Молебен в храме свмч. Параскевы Пятницы (р.п. Инжавино).

10.00 – Пленарное заседание (дк. Инжавино). Регламент докладов 10-15 минут.

  1. Епископ Уваровский и Кирсановский Игнатий. Приветственное слово.
  2. Светозарский Алексей Константинович (Москва). Личное дело митрополита Вениамина в Государственном архиве Российской Федерации.
  3. Степанова Марина Павловна (Москва). Епископ Вениамин (Федченков) во главе Трехсвятительского подворья в Париже.
  4. Иеромонах Лаврентий (Собко), духовник Нижегородской духовной семинарии. Религиозные настроения в среде русской интеллигенции перед революцией: на примере поэзии серебряного века.
  5. Священник Антоний Лозовский (Тамбов). История одного съезда. К вопросу о тамбовском периоде биографии священноисповедника Димитрия Боголюбова.
  6. Илюхина Ольга Александровна (Москва). Архимандрит Вениамин (Федченков) на Всероссийском Поместном Соборе Русской Православной Церкви 1917–1918 гг.
  7. Священник Георгий Тарасов, Тарасова Светлана Александровна (Тамбов). Тамбовский след «контрреволюционной организации церковников» «Землекопы» (1930-1931 гг.): по материалам архива УФСБ РФ по Тамбовской области.
  8. Просветов Ростислав Юрьевич (Тамбов). Массовые паломничества к святым источникам и борьба с ними советской власти в конце 40-х – 50-х гг. XX века (на примере Тамбовской области).

И небольшое интервью о чтениях для пресс-службы Уваровской епархии.

 

 

Несколько поправок к оговоркам/ошибкам, допущенным в этом интервью от волнения или от надвигающейся деменции.

  1. Не митрополит Санкт-Петербургский и Ямбурский Сергий (Страгородский), а епископ Ямбургский, викарий Санкт-Петербургской епархии.
  2. Не преподобный Варсонофий Гефсиманский, а преподобный Исидор (Козин) из Гефсиманского скита Троице-Сергиевой лавры.
  3. Не иеромонах Алипий (хотя, конечно, иеромонахом он тоже был), а настоятель Псково-Печерского монастыря архимандрит Алипий (Воронов).

В остальном все верно.

 



Где-то года полтора, наверное, (или больше?) была написана эта заметка и осталась файлом в «Документах» на компьютере. Сейчас обнаружил, прочитал и подумал, а почему бы и нет? Можно и выложить. Сатиентисат, как говорится. Разумеющий уразумеет.

Что происходит, когда совершается дескарализация сакрального? Вы становитесь хуже, вы становитесь лучше? У кого-то просто «едет» нимб? В любом случае это вызывает определенные последствия. На моей памяти была десакрализация коммунистического строя и развал Союза. Да, трагедия для многих людей. Но я в Союз возвращаться не хочу, а в коммунизм уже не верил, наверное, класса с третьего. Хотя святость пионерского галстука для меня была важна. Поначалу носил его везде, не только в школе. Повзрослев, в какой-то момент просто перестал носить галстук. Первым в классе. Назад никто повязать не заставил, но косились сперва на меня. Значок с Лениным спилил до блеска обычной пятиконечной звезды. Только завуч по-началу не разобралась и спрашивала почему я ношу еврейскую звезду. Тогда я даже не понимал о чем идет речь и как выглядит звезда Давида. В комсомол так и не вступил, потому что нужно было учить устав, а мне «влом». Мы бунтовали по-своему. Мы слушали рок – питерский, екатеринбургский. Жили обычной молодой жизнью в параллельном мире. Когда начал разваливаться СССР в голове почему-то крутился мотив гимна: «Союз нерушимый, когда-то ты был им». Дальше в тему сочинялись аналогичные рифмы. Помню, в день Путча отменили дискотеку. Вот это больше волновало, чем события в Москве. Пришлось сидеть на прилавке железной торговой палатки в центре города и скучать. Мы ни во что не верили. Ничего для нас не было свято. Все кумиры рухнули, а для кого-то и кумиров вообще никогда не было. Видимо, дядьки постарше уверовали в демократию. Помню, можно было даже встретить бывших маминых однокурсников, приехавших из Тамбова на базар раздавать какие-то демократические газетенки. Кажется, я тоже верил в перемены. В общем-то, они и наступили. Помню как нас с другом в Тамбове трясанули на деньги местные гопники. Много не взяли. Кажется, всего 7 рублей. Но осадок остался. А потом и знакомые в родном городе трясли таких же приезжих сельских мальчишек. Деньги, наверное, пропивались. Кстати, о деньгах. Пачка кэмела стоила тогда также как бутылка водки. Деньги водились, в основном, у «спекулянтов», «перекупщиков», «кооперативщиков». После уже появилось слово «челноки». Даже вспоминать не хочется. В это время уже учился в Тамбове и вспоминается только «общага», узбеки в общаге, торгующие водкой и анашой, закидывающие «насвай» и узбечки с казанами на общей кухне. А еще постоянно играющий магнитофон в комнате от «Гражданской обороны» до «Army of lovers». Ходили на занятия, но преподы тоже жили уже своей жизнью и лекции, в большинстве своем, отрабатывали. Это ж было видно. А сколько их сменилось, этих преподов. Я не ошибусь, если скажу, что за все время обучения перед нашими глазами прошло их около полусотни. Вся эта суета сует вызывала дикое томление духа. Можно сказать, «жизнь в депрессухе». Никакого смысла, никакого сакрального смысла. Даже в Истории, которой увлекся ни на что нельзя было опереться. Какая-то каша в голове: цари, деятели, революции, дикость, аналогии, сравнения, пиночет и япония, одним словом. Зачем вообще жить? Зачем ТАК жить вообще? Ради чего? Тяжеловато, наверное, приходилось окружающим. Особенно родителям. Благо, виделись не часто. Учусь, дескать в Тамбове и все. Ну а приехал, «устал». Да, устал жить к 20-ти годам. А тут еще Чечня и ельцинский ад. Хорошо был товарищ однокурсник. Какой-то «странный». Верующий, учился на отлично, староста курса и в голове все стройно. Какая-то своя «картина мира», все понятно и все ясно. Хмм, у меня не так. Ниччего не ясно, ниччего не понятно, все какая-то чушь. Даже завидовал ему. Начал понемногу интересоваться. Христос, Церковь, вера, учащиеся тамбовского духовного училища, какой-то центр православной культуры, где есть другие молодые люди с умными глазами и, видимо, умными разговорами. Какой-то другой мир. Чужой, но привлекательный. Но он был далеко. А у меня была своя жизнь. Пусть и такая. Потом болезнь, приносящая ежедневные страдания. Конечно, больницы и врачи, которые ничем не могли помочь. Затем экстрасенсы и осознание того, что есть и нематериальный мир. Мир невидимый. И он действительно есть. А потом приехал в Тамбов диакон Кураев и после его лекции я умом принял Христа, но сердцем не мог. Даже начал девчонкам в общаге «проповедовать» от ума про Христа. А потом одна книжечка одного священника, после которой у меня спала пелена с глаз и я уверовал уже сердцем. Вхождение в Церковь, обновление и новая жизнь. Так было. Где-то полгода после этого я был чуть ли не святым. Тяжело, наверное, приходилось окружающим. Особенно родителям. Но я обрел сакральное видение мира. И для меня, конечно, сакральными фигурами были священники, а епископ вообще фигурой недосягаемой высоты. Ничего, мозги мне быстро вставили. Да и занятия историей, разговоры и наблюдения делали дело. Этап неофитства проходил. Но вера оставалась. Опыт встречи со Христом оставался в памяти и этот опыт… он просто был. Сакральность была обретена во Христе и в Церкви. Но до понимания сути Церкви было еще далеко. Церковь представлялась в виде храмов и их служителей. Частью в виде прихожан. Здесь со временем тоже совершалась десакрализация сакрального. Было тяжело. Да и сейчас бывает. И даже до недавнего времени. Хорошо, что есть Бог и что он свят. Есть святые люди. Это хорошо. Где-то есть святые люди. Они были, есть и будут. Подвижники, смиренные люди. А есть ужасные люди. И они есть везде, то есть во всех слоях людского рода. И среди епископов даже, и среди священников. И в административном управлении церковном даже тоже были, есть и будут. Последует ли с пониманием этого факта, десакрализация сакрального? В большом плане – нет. Историю-то более-менее знаем и разные истории причем. Будет ли нанесена рана Церкви, с осознанием того факта, что не все в этой среде гладко? Нет. Когда у меня гниет палец на ноге, то мне лучше об этом знать, чем делать вид, что ничего не происходит. И уж лечить его, либо ампутировать, если это гангрена и она может распространиться на все тело. Что же наносит раны Церкви? Ереси и расколы. Потому что они уводят некогда «верных» от Истины. А то, что неверные узнают, что у верных есть тоже свои болезни и пальцы на ногах могут гнить. Ну так что ж. Все по земле ходим. Земное же тело церковное, не небесное.

 



Категории: Заметки Comments (0)

О Есенине и о себе братья Вениамин и Иосиф ЛевиныВ центральной городской библиотеке презентовали удивительную книгу. Редакторы-составители В.П. Середа и И.О. Машенкова перекинули сегодня мост из Тамбова в Русское Зарубежье. Именно с большой буквы, потому что братья Левины, считаю, настоящее достояние нашего Русского Зарубежья.

Во время презентации, на какой-бы странице не открывал книгу, везде натыкался на упоминание о Боге. У Вениамина Левина присутствовало острое религиозное чувство, через призму которого он смотрел на мир. В Париже Вениамин Левин познакомился с митрополитом Вениамином (Федченковым). Думаю, что знакомство произошло через брата Иосифа, обитавшего здесь в это время. Во многом, благодаря хлопотам братьев Левиных, владыка был приглашен в Америку в 1933 году с лекциями, где и остался патриаршим экзархом до 1947 года. Именно он крестил братьев Левиных и, как мне думается, оказал большое влияние на самого Вениамина Левина. Во многом их роднило то, что оба сторонились политики и всю  жизнь ратовали за единство. Владыка Вениамин — за единство во Христе, за единство Русской Церкви. Вениамин Левин — за единство в более широком смысле. Вплоть до единства всех мировых религий. Но неизменным было одно — их связывало то чувство, которое сегодня называют русскостью. Не случайно Вениамин Левин был другом Есенина и составил о нем свои замечательные заметки, впервые опубликованные в России в презентованной книге по рукописи дочери Вениамина Иоланды Левиной. Он пишет о Есенине не так как другие «есениноведы». И тут я вполне согласен с В. Середой в том, что сегодня набросано много цветастой мишуры вокруг фигуры большого русского поэта, от которой надо избавляться.

Во время презентации меня все подымало сказать обо всем этом, но… не люблю «широкие» аудитории. Диссонансом прозвучали бы среди поэтов и художественной интеллигенции Тамбова слова о религии, о каком-то неизвестном митрополите… и уж тем более, такие слова о Есенине, которые сказал сам Вениамин Левин в этой книге:

«Есенин совершил тяжкий грех, поддавшись искушению, но он отразил только самоубийство всего поколения (и не одного только). Грех его на всех нас. А своим поступком он как бы заставляет нас пересмотреть начала, на которых строили мы свои жизненные планы — планы, в которых не было места сознанию нашего причастия Вечности.
Не с «Пантократора» ли начинается в Есенине атавизм язычества, жалоба Демона («Не молиться Тебе, а лаяться научил Ты меня Господь») и потеря веры, злоба, сомнение, уныние, но вместе и взрыв дерзости?

Есенин кончает с собою за участие в революции, за участие в разрушении вместо творчества. Это — расплата за грех поколения. Планы творческие — а путь революционный. Несоответствие планов и путей привело к взрыву. А нужно бы только покаяние и тогда — новый путь».

Все это очень поучительно сегодня для нас. И, несомненно, для меня книга важна более не именем Есенина, а именем братьев Левиных. Иосиф Левин — «сюрконсьянсилизм». Не столько «космический», сколько «сверх» или даже «над» чувственный… Почти что икона? Ну… в этом я не знаток.

Митрополит Вениамин не постеснялся бы все это сказать, даже несмотря на то, что мог показаться смешным. А я постеснялся.

Данную книгу очень рекомендую. Там много всего хорошего и интересного в целых 360 страниц. Поистине, светлая книга светлых людей. Спасибо редакторам-составителям.

И последнее. От Иосифа Левина про Есенина:

«…Последняя моя „встреча“ с поэтом была перед гробом,когда я всю ночь зарисовывал лицо покойного. Рядом со мной скульптор Цаплин лепил его из глины. По фасаду дома была растянута черная лента и большими буквами были написаны слова: „Тело великого русского национального поэта Сергея Есенина покоится здесь“. В небольшой зале гроб был окружен венками из цветов. Глядя на лик покойного, мне вспомнились слова В. А. Жуковского, написанные им на смерть Пушкина: „Что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Это не был ни сон, ни покой: не было выражения ума, столь прежде свойственное этому лицу: не было также выражения поэтического, нет! Какая-то важная удивительная мысль на нем развивалась: что-то похожее на видение,на какое-то полное, глубоко удовлетворяющее знание.“ Глядя на лицо умершего Есенина, можно было видеть горькую улыбку возле губ и детское выражение, как будто он только что плакал. Трудно было примириться с мыслью, что его больше нет с нами, что не будет больше живых встреч, что оставили в душе такой след. Во время зарисовки я заметил, как в залу вошли простые люди крестьянской складки. То были его родители. Они не плакали, не убивались, стояли тихо смиренно, ничем не проявляя себя. Раз только всех попросили выйти из залы. Говорили, что родители просили отслужить панихиду. Когда я закончил два рисунка с покойного, пробивался в окна рассвет декабрьского утра. Зала быстро стала наполняться народом. В публике я узнал Вс. Мейерхольда и его жену З. Райх, бывшую жену Есенина, Качалова и других артистов Художественного Театра и поэтов…».

А вот как изобразил Иосиф Левин митрополита Вениамина. Этот скульптурный портрет был вылеплен в последние годы пребывания митрополита в Америке и выставлен на персональной выставке в Нью-Йорке в 1947 году. Иосиф Левин писал: «После смерти исчезают следы всех чувств, линии лица становятся более простыми и величавыми: остаются лишь застывшие черты в их великом безразличии». Возможно, в такой манере посмертной маски и был вылеплен портрет владыки при его жизни. В Америке он почти умер.

Митрополит Вениамин (скульптура Иосифа Левина)

(more…)



Очень знакомо.

Боже мой, как страшно, подумалось мне, в этом огромном монастыре, где у тебя столько «сестер» и «матушка», умереть в полном одиночестве. Страшнее, наверное, только жить в полном одиночестве среди такого количества народа. Для меня здесь это было самое страшное и невозможное: не работа до потери сил, не жесткий устав с полностью расписанным распорядком дня, не скудная пища из пожертвованных кем-то продуктов, не хронический недосып, не крики и занятия Матушки, не доносы сестер, даже не постоянная слежка друг за другом, не что-нибудь, а именно вот этот вакуум вокруг каждого человека, какое-то космическое одиночество, запрет общаться, дружить, помогать друг другу, проявлять любовь и сострадание без всяких на то «благословений». Разве не из этого состоит человеческая жизнь? Даже если какой-нибудь сестре и захотелось бы побыть с Пантелеимоной, на это нужно было получить специальное «благословение» Матушки, а к ней даже страшно было идти с таким вопросом. Тем более все знали, что ходить друг к другу в кельи, даже к больным, запрещено уставом.

Отсюда.



Категории: Заметки Comments (0)

Кирсановское купечество: Апоницкие, Сосульников, Григорьев, Твердовский, Силов.

P.S. Благодаря главе города Кирсанова Дмитрию Васильевичу Терещенко, выкуплены для кирсановского краеведческого музея.



«Колесо истории невозможно повернуть вспять.
Наверное, так оно и есть.
Но тогда у истории кроме большого главного колеса
должны быть еще и маленькие колесики,
и эти-то маленькие колесики до поры до времени можно вертеть и туда, и сюда».
(к/ф «Конец света», 1962)

Открыв главу 3. «Агиография. «Повесть о Петре и Февронии Муромских» Ермолая-Еразма» в книге Андрея Каравашкина «Литературный обычай Древней Руси (XI-XVI вв.). М., 2011. Далее вольный пересказ избранных мест.

Сказка — один из жанров фольклора или литературы. Житие — жанр церковной литературы, в котором описывается жизнь и деяния святых. «Повесть о Петре и Февронии», написанная в 40-е гг. XVI века псковским иеромонахом Ермолаем-Еразмом, состоит из фольклорных сюжетов, вплетенных в житийных рассказ о муромской святой двоице, князе и княгини (в иночестве Давида и Евфросиньи), которые не имеют строго документального приурочения к реальным историческим персонажам. В связи с этим историк В.О. Ключевский отмечал, что легенда о Муромском князе Петре «имеет значение только как памятник, ярко освещающий неразборчивость, с какою древнерусские книжники вводили в круг церковно-исторических преданий образы народного поэтического творчества». Другой же историк, уже церковный, митрополит Макарий (Булгаков) отмечал, что Еразм «собрал в своей повести с удивительною простотою и доверчивостию не столько известия о христианских или княжеских деяниях князя, сколько старинные легенды, с незапамятных времен созданные фантазиею народа по его древним верованиям и преданиям и только местно примененные к благоверному князю и его супруге». Свидетельство Ермолая-Еразма об устном источнике жития не говорит в пользу того, что он признает свой труд малодостоверным: «Да помянете же и мене прегрешнаго, списавшаго сие, елико слышах, неведыи, аще инии суть написали, ведуще выше мене». Агиограф поведал о том, что слышал, а то, что могли написать более осведомленные о жизни святых люди, ему осталось неизвестным. Но, добавим от себя, ведая, что слышал, Еразм прибавил в «Повести…» и многое, что сам думал.

(more…)