Категории: Заметки Comments (0)

См. предыдущее: Глава III: Санкт-Петербургская духовная академия. Монашество.

По окончании стипендиатского года на кафедре Библейской истории у своего наставника архимандрита Феофана иеромонах Вениамин был назначен личным секретарем архиепископа Финляндского и Выборгского Сергия (Страгородского). Находясь в этой должности с 18 ноября 1909 года по 11 сентября 1910 года, он нес также послушание очередного иеромонаха, совершая регулярные богослужения в храме святого благоверного князя Феодора и чад его Давида и Константина на Николаевской (ныне лейтенанта Шмидта) набережной в Санкт-Петербурге.

Церковь, освящённая во имя ярославских чудотворцев — благ. кн. Фёдора и чад его Давида и Константина, занимала второй этаж здания Синодального подворья и выходила пятью окнами на Неву. Служили в храме жившие на подворье архиереи, своего причта храм не имел, за исключением периодов 1906-1909 гг. и 1915-1923 гг., когда был образован небольшой приход. Подворье было закрыто в 1923 г., и в 1925 году часть убранства была передана в Музей отжившего культа. Тогда же, очевидно, храм лишился куполов.

Об этом периоде своей жизни митрополит Вениамин вспоминает так: «Это время было для меня монастырской жизнью. Архиепископ Сергий большей частью был вызываем в Святейший Синод или же жил в Выборге. Из этого периода я могу вспомнить очень немного, что выделялось бы из тихой монастырской жизни. […] Большею частью мне приходилось жить с ним в Санкт-Петербурге. Тут я имел возможность видеть многих архиереев и других духовных лиц, посещавших моего патрона, ближе познакомился с жизнью монастырей, особенно Валаамского на Ладожском озере».

Помимо богослужебной  череды, на отце Вениамине лежала обязанность проповедничества. «Благодаря же проповедничеству я, — вспоминает владыка, — в некотором смысле, стал казаться «знающим», и ко мне иногда простые души обращались с вопросами». Среди таких обращений можно выделить два случая.

Одна горничная из соседнего дома обратилась к о. Вениамину за помощью. Отец ее, портной по профессии, которому было уже лет под пятьдесят пять – шестьдесят страдал от беспробудного пьянства. Что делать? Батюшка попросил пригласить его в храм. Дня через 2-3 тот пришел. Сел на левом клиросе, разит перегаром.

«- Вы в Бога веруюете? – спрашиваю его просто.

— Ну, еще бы! – отвечает он, улыбаючись.

И долго мы с ним говорили, — вспоминает владыка.

— В церковь-то когда-нибудь заходите?

— Ну, как же! – улыбается снова.

А я вижу, что никакие мои разговоры не действуют на него, он на все только улыбается.

— А ведь дело ваше плохое, — говорю я ему.

— Почему? – спрашивает он, уже серьезно.

— Да ведь ни одно почти слово мое не дошло до вашей души: вы отделываетесь улыбочками.

— Правильно! – отвечает совсем другим голосом.

— Вот только теперь немного дошло! Приходите-ка завтра, исповедуйтесь вот у батюшки старенького, о. П., да причаститесь!

— Как! Я такой грешник, да причащаться? – боязливо возражает он.

— Ваши грехи беру я на себя; а вы – причаститесь.

Так и было. Перестал и пить он. Нашел в эту же неделю место по своей профессии».

Но дочь, зная отца, продолжала беспокоиться. Вдруг, через какое-то время опять начнет пить, как, вероятно, уже и не раз бывало. Спрашивала, не отправить ли его в монастырь? Отец Вениамин согласился. Имея некоторое значение в Валаамском монастыре как секретарь владыки Сергия, он написал туда объяснительное письмо и попросил принять страдальца, хоть на время. Это было исполнено. Бывшего пьяницу одели в подрясник и скуфью, направили в «рухольную» (одежную). Он был рад. А через месяц по епархиальным делам в монастырь наведался и отец Вениамин. «Встречает меня портной (звали его Владимиром), – вспоминает владыка. – Какое чистое и прекрасное сделалось у него лицо: светлое, бледное, милое! Хотелось на него даже смотреть! «Преображение», – вспомнилось мне. Лица праведных просветляются в Царствии Небесном, как солнце! Уже здесь они становятся светлыми. И он был такой смиренный и добрый во все время встречи! Но оказалось, что за время нетрезвости у него открылся туберкулез легких. Ведь ночевал и в мокрых канавах, и в холоде… и застудился. А в монастыре таких богомольцев нельзя держать! И его пришлось отправить снова в Санкт-Петербург. Он ничуть на это не роптал. И должен был со следующим пароходом уехать из монастыря. Там дочь его устроила в Мариинскую больницу на Васильевском острове».

Валаам

Через несколько дней отец Вениамин справился в письме о его самочувствии. Больной отвечал, что хорошо, на страдания не ропщет, но хочет увидеться еще раз перед смертью. Отец Вениамин уже собрался из Выборга, где был по делам, в Петербург, но получил от его дочери сообщение по телефону, что отец уже умер и хотел, чтобы батюшка его отпел. «Я сразу выехал…, – пишет владыка, – и со слезами любви отпел его (и сейчас, сорок пять лет спустя, плачу…). Можно сказать: «святой пьяница»…»

Другой случай был связан с одной благочестивой прихожанкой. Здесь необходимо привести этот рассказ владыки полностью. «Однажды после службы подходит ко мне простая женщина высокого роста, довольно полная, блондинка, со спокойным лицом и манерами, и, получив благословение, неторопливо говорит:

— Батюшка! Что мне делать? Какое-то искушение со мной: мне все «вержется» (великорусское слово; означает – «бросается», от слова «ввергать», — Прим. авт.) в глаза и представляется. Обычно — ложно, мечтательно.

— Как так?— спрашиваю.

— Ну, вот. Стою я, к примеру, в церкви, а с потолка вдруг ведро с огурцами падает около меня. Я бросаюсь собирать их — ничего нет… А я неловко повернулась, когда кинулась за огурцами-то, да ногу себе повредила, видно, жилу растянула. Болит теперь.

Дома по потолку кошки какие-то бегают, головами вниз. И всякое такое.

И все это она рассказала спокойно, никакой неврастении, возбужденности или чего-либо ненормального даже невозможно было и предположить в этой здоровой тулячке.

Муж ее, тоже высокий и полный блондин, со спокойным улыбающимся лицом, служил пожарным на Балтийском Судостроительном заводе. Я и его узнал потом. И он был прекрасного здоровья. Жили они между собою душа в душу, мирно, дружно.

Ясно, что здесь причины были духовные, сверхъестественные. Неопытный, я ничего не мог понять. Еще меньше мог что-либо сделать, даже не знал, что хоть сказать бы ей…

И спросил, чтобы продлить разговор:

— А с чего это у тебя началось?

— Да вот как. Сижу это я в квартире. А пожарным казенные дома дают, и отопление, и освещение. И жалование хорошее — нам с мужем довольно. Детей у нас нет и не было — Бог не дал, Его святая воля. Сижу у окна за делом, да и говорю сама себе:

— Как уж хорошо живется: все есть, с мужем ладно… Красный угол передо мною был, и вот после этого вдруг выходит из иконы Иван Предтеча, как живой, и говорит мне:

— Ну, если тебе хорошо, так за это чем-нибудь отплатить нужно, какую-нибудь жертву принести. Не успела я от страха-то опомниться, а он опять:

— Вот зарежь себя в жертву.

И исчез. А на меня, батюшка, такой страх напал, такая мука мученическая схватила меня, что я света белого не взвидела. Сердце так защемило, что дыхания нет. Умереть лучше. И уже, как без памяти, бросилась я в кухню, схватила нож и хотела пырнуть себя в грудь-то им. Уж очень сильная мука была на сердце. Уж смерть мне казалась легче…

Ну, и сама опять не знаю как случилось — но ножик точно кто выбил из рук. Упал он наземь. И я в память пришла. Вот с той самой поры и начало мне представляться разное. Я теперь и икону-то эту боюсь.

Выслушал я и подивился. Первый раз в жизни пришлось узнать такое от живого человека, а не из житий.

— Ну, чем же я тебе помогу? Ведь я не чудотворец. А вот, приди ныне вечером к службе, исповедуйся, завтра причастись Святых Тайн. А после обедни пойдем к тебе на квартиру и отслужим молебен с водосвятием. А там дальше, что Бог даст. Икону же, коли ты ее боишься, принеси ко мне.

Она покорно и тихо выслушала и ушла. Вечером принесла икону св. Иоанна Предтечи. Как сейчас ее помню: вершков 8×5 величиною, бумажная олеография, в узенькой коричневой рамочке.

После Богослужения эта женщина исповедывалась у меня. Редко бывают люди такой чистоты в миру. И грехов-то, собственно, не было. Однако она искренне в каких-то мелочах каялась с сокрушением, но опять-таки мирно… Вообще она была «здоровая» не только телом, но и душою. На другой день причастилась, а потом мы пошли к ней на квартиру.

Я захватил с собою все нужное: и крест, и евангелие, и кропило, и требник, и свечи, и кадило, и ладан. А епитрахиль забыл, без чего мы не можем свершать служб. И уже на полдороге вспомнил. Что делать? Ну, думаю, не возвращаться же.

— Пойдем дальше. Ты дома дай мне чистое полотенце, я благословлю его и употреблю вместе епитрахили. Так нам разрешается по церковным законам в случае нужды. Только ты после не употребляй его ни на что по-домашнему, а уж или пожертвуй в Церковь, или же, еще лучше, повесь его в переднем углу над иконою. Это тебе в благословение будет.

Квартира — самая обыкновенная комната, выбеленная чисто, везде порядок. В углу икона с лампадкой. Муж был на службе.

Отслужили мы молебен, окропили все святой водою. Полотенце она тут же повесила над иконами. Угостила меня чаем. И я ушел.

Дня через два-три я увидел ее в церкви подворья и спросил:

— Ну, как с тобой?

— Слава Богу! — говорит она — все кончилось.

— Ну, слава Богу! — ответил я и даже не задумался, что совершилось чудо. А скоро и забыл совсем. И никому даже не хотелось почему-то рассказывать о всем происшедшем. Только своему духовному отцу я все открыл, и то для того, чтобы спросить его, почему это все с ней случилось.

Когда он выслушал меня, то без колебания сказал мне:

— Это оттого, что она похвалилась. Никогда не следует этого делать, а особенно вслух. Бесы не могут переносить, когда человеку хорошо: они злобны и завистливы. Но если еще человек молчит, то они, как говорит св. Макарий Египетский, хотя и догадываются о многом, но не все знают. Если же человек выскажет вслух, то узнав, они раздражаются и стараются потом чем-либо навредить: им невыносимо блаженство людей.

— Ну, а как же быть, если и в самом деле хорошо?

— И тогда лучше «молчанием ограждаться», как говорил преподобный Серафим. Ну, а уж если и хочет сказать человек, или поблагодарить Бога, тогда нужно оградить это именем Божиим: сказать «слава Богу» или что-нибудь иное. А она сказала: «как хорошо живется», похвалилась. Да еще не прибавила имени Божия. Бесы и нашли доступ к ней, по попущению Божию.

Вот и преподобный Макарий говорит: «если заметишь ты что доброе, то не приписывай его себе, а отнеси к Богу и возблагодари Его за это».

После из-за этого случая мне многое стало ясно в языке нашем. Например, в обыкновенных разговорах люди всех стран и религий, а особенно христиане, весьма честно употребляют имя Божие, если даже почти не замечая этого.

— Боже сохрани! Бога ради! Бог с вами. Ах, Господи!

— Да что это такое Боже мой! Ой, Боже мой! и т.п. А самое частое употребляемое имя Божие — при прощании:

— С Богом!

Отчего все это? Оттого, что люди опытно, веками, коллективным наблюдением заметили пользу от одного лишь употребления имени Божия, даже и без особенной веры и молитвы в тот момент.

Но особенно достойно внимания отношение к похвалам нашего русского «простого», а, в сущности, мудрого человека. Когда вы спросите его: «Ну, как поживаете?», он почти никогда не похвалится, не скажет «хорошо» или «отлично». А сдержанно ответит что-либо такое:

— Да ничего, слава Богу…».

Этот пространный отрывок из воспоминаний владыки помогает понять, какое служение на самом деле проходил ученый монах и недавний выпускник духовной академии, увидеть его внутренний настрой и внутреннюю работу при внешних заботах приходского пастыря и секретаря архиепископа. Через год такой службы отец Вениамин должен был совместить свой пастырский подвиг с педагогической деятельностью. Из состава «ученого монашества» восполнялись кадры администраций семинарий, академий и епископата. 23 июля 1910 года иеромонах Вениамин был утвержден в качестве кандидата на кафедру пастырского богословия, гомилетики и аскетики Санкт-Петербургской духовной академии, ректором которой в это время уже был возведенный в сан епископа Феофан (Быстров). В сентябре 1910 года иеромонах Вениамин был избран на кафедру в качестве исполняющего должность доцента и уже 30 сентября утвержден указом Синода.

«Здесь я узнал ближе профессуру, — пишет он. —  Нехудые они люди, но многие были ненадежны для Церкви, зато другие (меньшинство) оказались потом на Соборе основательными защитниками Ее. Безбожников среди них не было, конечно». Здесь владыка упоминает о Поместном Соборе Русской Православной Церкви 1917-1918 гг., на котором присутствовал и принимал самое активное участие в первой и второй сессиях. Но об этом позже.

***

Как уже можно было заметить выше, по новому учебному уставу столичной академии отцу Вениамину предстояло объединить в один предмет три разные научно-богословские дисциплины. А поскольку назначение на кафедру состоялось в конце учебного года, то остаток лета 1910 года о. Вениамин посвятил подготовке к лекциям. В этот же период он посетил Зосимову пустынь, чтобы испросить благословения на новый путь у настоятеля пустыни схиигумена Германа (Гомзина).

4 и 11 сентября 1910 года иеромонах Вениамин прочитал в академии пробные лекции. Первую тему он избрал себе сам: «Святитель Василий Великий, как пастырь — устроитель Церкви». Вторую же, пришлось говорить по назначению академического совета на тему «Отношение проповедника к вопросам общественной и политической жизни». Стоит отметить, что владыка всегда живо интересовался общественными вопросами. Так, еще 19 марта 1907 года он присутствовал в Государственной думе на прениях по аграрному вопросу. Хотя позже и вспоминал об этом как не очень приятном опыте. В июле 1908 года был участником четвертого миссионерского съезда в Киеве, где присутствовал от Санкт-Петербургской епархии вместе с миссионером Д.И. Боголюбовым. Этот съезд современники назвали «некоторым подобием Всероссийского церковного Собора». В числе прочих вопросов, участники съезда просили о создании условий, при которых Церковь находилась бы вне влияния Государственной думы и Государственного совета. Чаяния многих членов Церкви были направлены на освобождение Ее от чрезмерных объятий монархии. Но все это было еще преждевременно. Рассмотрев постановления IV Всероссийского миссионерского съезда, Синод издал целый ряд различных определений касательно дел именно церковной миссии. В частности, рекомендовалось организовывать в больших городах с многоклирными храмами проповеднические кружки духовенства (с участием всех членов причта), где намечались бы темы для проповедей, выступали бы «новички» с опытными проповедями, обсуждались бы вопросы постановки проповеди для лучшего воздействия на паству. И теперь, спустя два года, в академии все это касалось интересов молодого преподавателя. Помимо того, съезд постановил вести борьбу с сектами через апологетическое книгоиздательство и опровержение лжеучений с православных позиций. И этот призыв не остался без внимания иеромонаха Вениамина. Итогом всего стал курс лекций по пастырскому богословию, который в 1911 году был опубликован отдельной книгой. И брошюра «Подмена христианства (к спорам о Чурикове, «братцах», странниках и проч.)».

Выбор этой секты молодым пастырем был не случаен. Талантливый и начитанный в Евангелии выходец из простонародья Иван Чуриков своим учением прельщал, в основном, питерских рабочих и работниц, горничных, кухарок, приказчиков, одним словом – простой народ. Чтобы оградить этот народ от лжеучений, противных Церкви, и выступил в печати будущий святитель. Основываясь на Священном Писании и творении святых отцов, он произвел тщательный разбор «учения» Чурикова, изобличая и его самого, и его последователей в уклонении от истины. Иеромонах резюмировал «чуриковщину» так: «Если всмотреться в нее, то мы увидим, что и здесь в основе лежит тот же современный кумир, естественный (душевно-плотский) человек. И во имя защиты прав этого человека идет повсюду борьба, или совершенно открытая, безбожно-плотская, или же, как между прочим и в рассматриваемой секте, более тонкая, заключающаяся в постепенной подмене духовной религии – душевно-плотскою, или благодатного христианства – культом человека, т.е. язычеством под формами христианства». Отрицание церковной иерархии, благодати и самой Церкви были одними из постулатов этой секты. Внешний покров учения Чурикова с первого взгляда мало отличался от обычно-христианского, а потому народ шел доверчиво. И такое совмещение различных «прелестных» сторон учения, по словам отца Вениамина, могло грозить весьма большой опасностью именно для народа. «Но еще более опасны эти ереси вообще, чуриковщина в частности, по существу своему: эта вера в человека в конце концов приведет к вере в антихриста», — писал он. И, подводя итог, «чуриковщина есть секта, родственная хлыстовству, с основным пунктом его такого или иного обожествления человека, более чистой подмены благодатного – человеческим, духовного – душевно-плотским, жизни в Боге – верой в человека».

Основатель секты «чуриковцев» Иван Чуриков указом Петроградской духовной  консистории в 1914 году признан сектантом.

Летом 1911 года иеромонах Вениамин посетил Оптину пустынь. В этот ли год или на следующий, когда он вновь был в Оптиной, ему предложили произнести проповедь. Видимо, зная о его преподавании в академии. Он поначалу отказался. Как ему казалось, «по смирению». Сомневаясь в сердце все же пошел к оптинскому старцу отцу Нектарию и сказал ему об этом. На что старец дал мудрый совет – на всю жизнь: «Никогда не отказывайтесь, если говорят вам старшие. Каким бы высоким делом ни казалось поручаемое вам, Бог за послушание поможет». Тогда отец Вениамин произнес эту проповедь. И как потом говорил, «никогда он так хорошо не проповедовал, как в тот раз».

В Санкт-Петербурге его ждало новое послушание. Указом Синода от 15 ноября 1911 года он был назначен инспектором Санкт-Петербургской духовной семинарии. Пробыл отец Вениамин на этой должности чуть более месяца до 21 декабря, но срок этот показался ему многомесячным.

Санкт-Петербургская духовная семинария

В отличие от академии семинария располагалась за стенами Александро-Невской лавры, в особом здании. Здесь отца Вениамина ждали неприятности. Против него выступили некоторые воспитанники. Причиной тому была, отчасти, строгость молодого инспектора. Вот как вспоминает об этом сам владыка в контексте общих выступлений против начальства в духовных школах на его памяти: «Третий бунт был при мне в Петербургской семинарии, когда я был инспектором ее и хотел вывести дурную привычку курить табак в спальнях ночью и ежедневное осведомление из всех десяти-двенадцати отделений: сколько кому поставили учителя баллов за ответ? Хотя мы сами выписывали им в особые тетрадочки все баллы раз в неделю…». Бунт, как обычно, сопровождался разными неприятными вещами, которые могут себе позволить учащиеся по отношению к своему нелюбимому начальству. Однако, как вспоминает владыка, преподаватели были на его стороне, а не на ученической. «Дело это потом, —  продолжает он, —  после двух дней криков против меня, утихло. Мы никого не наказали, понадеялись на совесть семинаристов. И тогдашний Санкт-Петербургский митрополит Антоний одобрил нашу снисходительность, а мне сказал: «Вот вам мой совет на жизнь: никогда не обращайте внимания на мелочи!» «После нескольких месяцев инспектирования меня назначили ректором семинарии в Крым, —  продолжает владыка. —  Это было на святках. Воспитанники разъехались по домам, оставалась небольшая группа сирот и бедных. Они сердечно провожали меня общим чаем. Было мило: прошлое забылось и стерлось.

— Отец инспектор! Неужели вы уходите от нас оттого, что мы учиняли дебош против вас? — мягко спросил один.

— Нет! У меня осталось теплое воспоминание от вас, а переводят нас, монахов, не спрашивая; куда пошлют, туда и иди».

Итак, 21 декабря 1911 года по рекомендации митрополита Антония (Вадковского) иеромонах Вениамин был назначен ректором Таврической духовной семинарии. А 26 декабря архиепископом Сергием (Страгородским) был возведен в сан архимандрита и вскоре отбыл в Крым на место своего нового служения, где его талант пастыря и проповедника раскрылся в полной мере.

Ректор Таврической и Тверской духовных семинарий (1912-1917)

Продолжение следует…

См. все главы:

Глава I: Семья, детство, вера. Часть I. Часть II. (1880-1886).

Глава II: Начальная школа. Духовное училище. (1886-1897). Тамбовская духовная семинария. (1897-1903).

Глава III: Санкт-Петербургская духовная академия. Монашество. (1903-1907)

На чернила и перья:

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Извините, комментарии отсутствуют.

Представьтесь, пожалуйста. 
Введите Ваш e-mail. Он не будет опубликован. 
Если у Вас есть вебсайт или блог, Вы можете оставить его адрес. 
Сюда введите ваш комментарий. 
Запомнить контактную информацию.