Сегодня на 44-м году жизни ушел из жизни замечательный человек, настоящий христианин, много сделавший для Церкви – Александр Викторович Дятлов. Он был основателем, и в течение многих лет системным администратором и владельцем сервера «Россия Православная» – на этом сервере располагается множество епархиальных и храмовых сайтов, в числе которых и наш сайт. Всю работу по поддержке сервера он тянул на себе. Работа эта для нас незаметная – замечаем ее мы только тогда, когда случается что-то непредвиденное, вдруг перестают работать наши сайты – и тогда Александр в свое лично время, даже ночью, приводил снова всё в работоспособное состояние.

Общаться с ним было очень легко: он был очень скромен, не кичился своими знаниями и опытом, а если чего-то не знал – не стеснялся прямо об этом говорить. Александр охотно помогал людям, причем не по обязанности, а по велению сердца. К нему всегда можно было обратиться за советом или помощью, зная, что обязательно их получишь. И сам он предлагал свою помощь, если знал, что человек в ней нуждается. Он был совершенно бескорыстен и сам говорил, что у него такое правило: если какая-то вещь стала ему не нужна – он ни в коем случае не будет ее продавать, а будет искать человека, которому эта вещь нужна и принесет пользу – и призывал других делать то же самое.

Последние годы Александр очень тяжело болел. Врачи не могли поставить ему диагноз, а болезнь прогрессировала. Но, несмотря на свою тяжелую болезнь, он до последних дней не переставал помогать людям, насколько мог – и, видимо, это поддерживало его силы. Он просил молитв и говорил, что он всецело уповает на помощь и волю Божию.

Мы разговаривали с ним по телефону за несколько дней до его кончины, договаривались о предстоящей встрече. Он рассказывал о своих ближайших планах – но им не суждено было осуществится. Видимо, настало время, когда Александр сделал всё необходимое для спасения своей души и мог почить от земных страданий.

Скончался Александр в день памяти столь любимой в России святой – блаженной Ксении Петербургской, которая и сама полностью отдала себя служению ближним. Мы верим, что ее молитвами Господь упокоит его душу в Царствии Небесном. И просим молитв о новопреставленном рабе Божием Александре.

Источник.

P.S. Все мои личные сайты хостились у Александра с 2002 года. Значительное время даже домены были зарегистрированы на его имя он их оплачивал (продлевал) из своего кармана. Потом, когда у меня появилась возможность самому за них платить, то я попросил их передать мне. А совсем недавно (осенью 2010), когда нужно было участвовать в выставке в Москве, то он написал мне, что если нужен проектор – пусть с ним свяжусь по телефону и он поможет. Проектор не потребовался. Спасибо, Александр за помощь. Хорошо, что такие люди есть. А когда они уходят, понимаешь, что хорошо, что такие люди с нами были.

Мое первое знакомство с Алексеем Шепелёвым произошло в 2005 году в Пушкинской библиотеке на вечере, посвященном 45-летию Тамбовской писательской организации. Тогда «О. Шепелёв» (как его называют «посвящённые») со своим неизвестным мне другом, оба в изрядном подпитии, с торчащей из штанов початой бутылкой (потом даже рассмотрел: водка, уже разбавленная каким-то соком!), чуть ли не сорвали мероприятие буйным выражением презрения ко всему происходящему на сцене. Утихомирить их смогла лишь замдиректора библиотеки. Да и, к слову сказать, сам Алексей вёл себя куда скромнее своего товарища и постоянно его одергивал. Удивившись до глубины души хамскому поведению, как тут же выяснилось, «молодых писателей», я стал наводить справки в Интернете. Первая же ссылка по запросу «Шепелёв» привела меня на какой-то гейский сайт с отрывком из его романа «ECHO». Негодованию моему уже не было предела. К тому же оказалось, что мало того, что ему «сам Наседкин руку жмёт», А. Шепелёв сей еще и финалист какой-то премии. Побуянив немного об упадке нравов, о том «куда катится библиотека», да и мир в целом, я про Шепелёва забыл. Но ненадолго.

На очередном библиотечном мероприятии, в этот раз уже с участием Сергея Бирюкова, Алексей вышел и прочитал свои «стихи». Лучше б я этого не слышал. Это были, на мой вкус, вызывающие, порнографические и богохульные вирши. Не знаю, как я не ушел сразу же, но организатору вечера Галине Золотовой высказал потом все, что думаю о «местном Маяковском». Она лишь улыбалась и говорила, что да, он склонен к эксцентрике и арт-экстремизму. Эпатирует публику, а вы поддаетесь. Да как же не поддаваться, если для меня это все оскорбительно?!

В конце концов я выписал роман «ECHO» с того самого «непристойного» сайта, так как в то время книгу больше уже нигде не нашел. И через какое-то время получил и прочитал. Что сказать? Моё мнение о нем кардинально переменилось. Не сказать, что я его полюбил. Не сказать, что я его зауважал. Но всё, что писатель изобразил в своем романе, — все было тут, рядом, близко. Этот трэш и дно молодежной субкультуры, эта философия за стаканом, это исподволь проглядывающее богоискательство — все было знакомо. Я поразился сходству. Написано талантливо, да к тому же краеведческий аспект… В общем, за творчеством Шепелёва стал следить. Подписался на дневник в ЖЖ, читал некоторые его рецензии. Переживал даже за судьбу. Во многих вещах Шепелёв мне казался близким человеком, болеющей душой.

И вот, в Москве выходит его второй роман «Maxximum exxtremum».  Тут же выписываю, читаю и понимаю, что не ошибся. Хожу под впечатлением, не могу в себе держать, и Интернет нас сводит. В ходе завязавшейся переписки получается что-то вроде интервью.

— Алексей, нет ли у Вас разочарования от популярности (ну, какая она ни есть)? Дескать, где вы все были, когда я все это писал?

— Популярностью я, слава Богу, не обременён. Есть известность в лит. среде, но по улицам пока, тьфу-тьфу, хожу спокойно. «Известность писателя, — говорил нам на одном семинаре небезызвестный Леонид Юзефович, – это когда тебя узнают в книжном магазине». Мне несколько раз приходилось, чтоб кому-то подарить, покупать свои книги в крупных магазинах, и всё прошло гладко. Последние несколько лет я персонаж больше виртуальный, мало где бываю, на ТВ, как некоторые, по любому поводу не лезу, в основном не отказываюсь участвовать во всяких некоммерческих проектах, вот, например, вам даю интервью…

А когда я это писал (в 2003-2005 гг.), действительно был очень тяжёлый период, и никто обо мне не вспоминал. Но тогда главное было — «успеть написать», закончить, написать вообще.

Отзывы читателей и критиков для меня важны, но я вот люблю хвалебные… (шутка). И когда по делу. На сайте «ОЗ» вот специально нет гостевой книги, и это во многом оправдано, поскольку в ЖЖ дорогие ретивые тамбовчане в основном анонимно пишут в стиле «Пошёл ты на …!» Но пока я всё же подразумеваю коммуникацию. Иначе зачем записывать текст вообще? — говори его про себя, постоянно воссоздавай и стирай, как буддисты песчаные мандалы.

— Готовы еще «кровь пролить», творить в том же ключе? Или люди все-таки меняются?

— Последняя точка в «Maxximum exxtremum» поставлена в 2005 году, а выйти он должен был в 2008-м — понятно, больше, чем за пять лет много воды утекло. Глобальный кризис помешал и прочие трудности издательства, небольших издательств вообще. В итоге за пять лет не было опубликовано ни одного моего крупного произведения! Зато я написал две повести. Теперь вот уже заканчиваю третий роман «Снусть жрёть брютъ». Им, я считаю, завершается трилогия, начатая «Echo» и продолженная «МЕ», и судя по всему, исчерпывается тема «экстрима».

Посему мне довольно неуютно и не так интересно разглагольствовать и мыслить в контексте «Экстремума», он мне уже не близок ни стилистически, ни психологически. Но тем не менее, это моя «пролитая кровь», и вроде бы не совсем напрасно.

Теперь я хочу в свой литературе перейти к более фундаментальным вещам: здесь, как мне кажется, будут более существенны такие аспекты, как эзотерический, может, даже мистический, и в конечном итоге христианский.

— То есть теперь право быть морализатором можно назвать заслуженным?

— Понятно, что я никогда и не предполагал, что во мне разовьётся таковая склонность. Да и вообще морализаторство — одно из самых непопулярных занятий. Однако в «Maxximum’е» оно уже достаточно внятно проявляется. Это ещё пришлось из-за большого объёма довольно сильно сократить текст — а сокращение велось во многом не за счёт сюжета (иначе непонятно будет), то есть, например, алкоголических и порноэротических сцен, а за счёт лирических и философских отступлений. Но коли вы спрашиваете, значит, кое-что всё же осталось.

В новом романе «Снусть жрёт брютъ» беспощадная (хотя и не без сочувствия всё же, во многом конструктивная) критика практически всех институтов общества и самой природы современного человека положена в основу произведения. Я долго колебался, но пришёл к выводу (или скорее, всё же интуитивно), что в искусстве морализаторство имеет дополнительные средства оправдания. Такие, как удачные, уникальные даже художественные решения и находки. «Кто, если не я?!» — подумал я. Молчать нельзя, факты тотальны и вопиющи.

Надо без занудства, перемежая примерами и экшаном, «живыми картинами», о трагических по сути вещах написать остроумно и непопсово, языком, к примеру, «12 стульев». Плюс самоирония: ты сам, как себя не выгораживай, всё равно такой же персонаж, как и все остальные. Ну и плюс у меня, можно сказать, уникальный опыт изгойства и социальной маргинальности, или, например, той же жизни в деревне — кто ещё опишет всё это изнутри?..

— Ваши романы можно назвать путеводителями по злачным местам Тамбова. Перечислены забегаловки, ларьки, магазинчики, места тусовок и, подчас, даже реальные культурные и не очень мероприятия, проходившие в нашем губернском городе. Нажимая на реализм, запечатлевая эпоху, чувствуете ли Вы себя своего рода краеведом, бытописателем, «историком»? Есть ли во всем этом месседж будущим поколениям?

— Специальной такой задачи я себе не ставил. В «Echo» вообще краеведческий аспект я пытался игнорировать. Нет, к примеру, названия церкви на Кольце и т.д. В «Экстремуме» уже, конечно, больше реалий. Больше всего меня, как видно из текста, интересуют именно «рыгаловки» (слово не моё, но всем понятное), коль мы их так усердно посещали. Это художественный образ своего рода андерграунда. Неповторимая атмосфера, которая сейчас, увы, на глазах исчезает. Действие в «Эхе» происходит в 1998 г., в «МЕ» собрана хронология с 1999 по 2003, а это уже, как ни крути, история. Здесь что-то совковое, я пишу, что никакой цивильности, напыщенности, быковатости, нынешней универсальности-безликости — полный демократизм, социальное дно. Тут надо бывать, конечно, испытать на своей шкуре, иначе не поймёшь. В наше время (90-е и начало 2000-х) город был другим: довольно мрачным и обшарпанным, алкоголь (в том числе водка и суррогатное винище) продавались на каждом шагу — в любом ларьке, самогон — почти в каждом доме (позже мы отдали дань «фонфырикам» из аптеки), рюмочные-тошниловки — мимо не пройти!

И всё это богатство (или убожество) я попытался — что ещё остаётся? – интегрировать в свою прозу как нечто положительное. Тем паче что для теперешних молодых раздолбаев мало что из живописанного так доступно. Пару лет назад я приехал в Тамбов, сошёл рано утром с поезда – было ещё очень холодно и дикая метель – и пошёл пешком через рынок, надеясь определять путь по привычным ориентирам. И почти что заблудился: где была одна рыгаловочка — компьютерный клуб, где другая — автосалон, салон сотовой связи!..

А вообще для меня Тамбов же не родной город: я родился в деревне, жил там до поступления в университет. В Тамбове я прожил в общем около 9 лет, что, конечно, немало. После окончания филфака я жил около двух лет в родном селе, после аспирантуры тоже больше года. И это было уже не так, как в детстве и юности, – очень тяжело. Многие авторы вот пишут о селе, продолжая как-то прозу писателей-деревенщиков, но они же там не жили, не живут! Из молодых — набирающая популярность Наталья Ключарёва, получившая премию им. Ю. Казакова за рассказ «Один год в Раю», автор недавно вышедшего сборника рассказов и очерков «Деревня дураков», моя знакомая, журналист, любит путешествовать…

— А какое злачное место, «рыгаловка» в Тамбове была/есть любимая?

— В романах описывается любимейшая затея – «вояж по рыгаловкам». Оное, я вам скажу, что-то! На Комсомольской площади и рядом с ней — сколько их было! Рюмочная, «Дионис» — предел мечтаний!.. Дальше «Спорт», конечно, и т.д. Но наиболее фундаментален, что и говорить, «Погребок», который работал дольше всех (впрочем, говорят, он сейчас ещё есть). Здесь заходишь зимой часов уже в 10, когда всё зкрыто: подземелье, особая подвально-пивная духота, дым столбом, народищу битком, музон, свистопляска, все навеселе – в том числе и персонал!.. Разбодяженное пиво, холодная мерзкая водяра, просишь бутерброд – на витрине он выглядит как аккуратная резанка батона с тончайшей засохшей колбасой или сельдью, – полупьяный мужик выпрастывает откуда-то непомерных размеров тесак, здоровую маслянистую рыбину с кишками, отсекает, не чистя, от неё и приляпывает на четвертинку буханки чёрного хлеба! Ну и всякие пьяные знакомства, эксцессы, менты… Всех туда приглашал, но многие (даже не только девушки) благоразумно отказывались.

— В двух вышедших в свет Ваших романах присутствует, я бы сказал, нависает фигура О. Фролова. Насколько сильно он повлиял на Ваше творчество? Он больше соавтор или скорее вдохновитель, своего рода муза?

— Скорее, фавн козлоногий! А если серьёзно, трикстер. Что это, с многочисленными примерами из мифологии можно посмотреть в словаре. В современной романной структуре, как мы её знаем, это такое альтер-эго главного героя, автора или рассказчика, персонаж, который позволяет себе то, от чего повествователь, как более высшая, «более объективная» субстанция, благоразумно воздерживается. Но если роман система, в том числе и система образов, то в нём, в ней всё должно быть уравновешено. У трикстера очень важная функция, функция бессознательного.

Реальный О. Фролов, мой друг и соратник по группе «Общество Зрелища», необычайно схож со своим прототипом. Иногда к сожалению, иногда к счастью. Достаточно прочитать несколько страниц… а в натуре всё это не всегда так весело и легко. Писатель Александр Кирильченко отметил странную черту «Echo» (впрочем, общую и для всей романной трилогии): это, кроме прочего, роман о мужской дружбе, что сейчас большая редкость в литературе, если не в жизни.

Не надо, однако, думать, что я занимаюсь исключительно списыванием с оригинала, и что сам типаж О’Фролова полностью инспирирован прототипом. Уже в довольно ранних произведениях, с конца 80-х годов, у меня ключевые позиции занимали трикстеры, иллюстрирующие неоднозначность человеческой природы. Впрочем, тогда ещё не человеческой: кот-король моей виртуальной Руси котов Янций вдруг стал чудить, появился кот-алкаш Кондрай, а уж «король музыки» Киссер… Ну, и конечно, многим известны такие персонажи повести «Настоящая любовь/Грязная морковь» (1994), как Яха, Перекус, Мирза, а в следующей повести ещё и фермер Хлебов, братец Серж, да и сам юный рассказчик. Но О. Фролов, естественно, превзошёл всех; именно с его участием получилось создать такое неоднозначное явление, как «ОЗ».

— Такой детский вопрос или парадокс. Как так выходит, что О. Фролова мне читать невозможно (хотя я не отрицаю, что он очень интересный человек и т.п.), а тебя можно?

— Ну, не знаю. Смотря что вы читали. В искусстве и в жизни мы с ним разные люди и персонажи. Есть и общее, и всё это почва для взаимодействия. Для меня это один из немногих современных авторов, коих я перечитываю, да не без удовольствия, и не потому только, что с ним знаком: и роман «Ничего», и стихи, и мне кажется, что он более литературен, чем я. Остаётся, может быть, какой-то осадок, какое-то саднящее чувство – но такова уж природа его личности и дара, что поделаешь. Он сам говорит, что считает своим учителем меня, особенно в поэзии. И что он в какой-то момент меня «перерос». Оставим это на милость будущих следопытов, тем более, что оба мы году к 2007 полностью перестали писать стихи. Надо только отметить, что наше совместное творчество под маркой «ОЗ» и «внеобщественное», индивидуальное сильно разнятся. «ОЗ» местами идёт на ура (причём у неискушённой публики), а местами довольно сложно для восприятия, в том числе и у профи-литерторов не получает никакого понимания и принятия.

— 29-я школа имеет какую-то свою особенную статусность в романах. Что с ней связано? Школьная практика, тамбовские друзья, подруги?

— Мне недавно прислал почти такой же вопрос человек, который читает мою книжку: «А ты в каких годах в 29-й школе практику проходил (я в 2003-м)?» Я ответил: «Ни в каком. Это, т. сказать, худож. обобщение». Мы были в другой школе, номер не помню. А в именитой 29-й мы часто бывали, там репетировали наши товарищи Санич и Саныч, группа «ТриАда», такую жёстко-романтическую, в стиле «на крыльях ночи», музычку они играли, а наше, «ОЗ», муз. творчество считали отстоем, поэтому со своими репетициями мы там так и не укоренились. Но это было ещё в конце 90-х, а после там подросла уже новая генерация, так называемая «тусня на Кольце», мы уже были для них живыми, маргинально прославленными по городу авторитетами. Хотя сие нам тоже не дало никаких преференций — «шершни» играли уже в другом стиле свою вечную романтик-хренотень!..

— В Ваших романах всё тот же, как мне показалось, бунт детей, но ни отцов, ни матерей нет? Это брошенное поколение или просто диалога со взрослыми как такового не может там быть?

— Собственно детства у меня вообще мало. Если брать романы, то «Эхо» — это подростковость, показана невозможность коммуникации между подростками и родителями, зазор или провал между взрослой (условно советской, школьной, если угодно, христианской культурой) и уличной. В «МЕ» – невозможность коммуникации, любви между людьми одного возраста (причины сложнее). Героям по 20 с небольшим лет — здесь уместно вспомнить классику, ту же школьную программу: Печорину, Чацкому, героям Пушкина, Раскольникову, Мышкину — им ведь тоже именно по столько же лет, однако никому не приходит в голову относить оные произведения к некому «подростковому жанру», а их авторов числить в молодых писателях! Налицо уж, можно сказать, инфантилизм самой культуры.

— Алексей, по слухам, ты недавно женился — жизнь поменялась?

— Давайте больше о творчестве наверное.

— Ну все же, ведь все это взаимосвязано!

— Я стараюсь измениться. С женой мне очень повезло, поэтому есть стимул. Она фанатка худ. литературы, но не современной. Я же деспот, но добрый, кхе-кхе!.. Я им становлюсь, когда механизм вдохновения запущен и мне надо писать: тут уж хоть святых выноси: я не работаю, не сплю ночей, курю, иногда пью, огрызаюсь, нервничаю и маюсь, мало что замечаю вообще… Но она мне пока прощает!..

— Алексей, знаю, что в Бога Вы веруете. Вот, судя по виртуальному дневнику, и за Летова в храме свечку ставили. Не боитесь?

— Не совсем понятен вопрос. Про себя трудно сказать «верую» или «не верую». Но вектор в моих произведениях очевиден — он к православию. С недавних пор это стало насущно и в жизни.

— Потому как: “пить грешно, не пить – смешно”, а веровать — страшно. Если за Летова в церковь свечку, то значит “верую”. А если “верую”, то и так жить, и так писать уже нельзя. Если ж не писать так, то конец творчеству, Гоголь… Ставить на себе крест. Если ж и “верую”, и жёсткий реализм творить (кстати, сам почему-то как порнуху не воспринимаю; хотя в советское время, наверное бы, посадили), то как это совмещается? Одно дело искать, другое — обрести. Я не знаю, Вы-то этот путь прошли или еще нет?

— Я иду.

— Если дальше мыслить, то в той эстетике падения, которая культивируется в молодежной андерграундной среде, вера — это лишнее. Ну, или, по крайней мере, что-то, что вне стоит. Может какой-то свет в конце тоннеля. В то же время веровать до конца — смешно.

Почему сразу сказал, что оцениваю Ваше творчество неоднозначно. Если Богоискательство это процесс, то он должен чем-то закончиться, именно финал и дает оценку процессу. Скажем, вся эта эстетика дна получает значение, если через это прошел, а не остался в этом. Я надеюсь, что Шепелёв через это прошел (хотя, думаю, что О. Фролов остался). Но если Шепелёв прошел, то конец его творчеству, а если захотел вновь творить и вернулся назад, как уважаемый мною о. Иоанн Охлобыстин, то… пшик. Лично для меня теряет и некоторый смысл весь путь. И вот как Шепелёв, он-то сможет совместить творчество и веру? И что это будет? Ведь не то же самое, что прежде. Получается, нужно еще раз родиться писателем и принять то, что не все примут?

— Вопрос очень сложный. Но я не считаю, допустим, что «Выбранные места из переписки…» Гоголя, как и поздние работы Толстого — полный художественный провал. Есть же Лесков, например, Шмелёв – про последнего как сказали на филфаке «христианский писатель», так я его до позапрошлого года и вообще в руки не брал! А зря. Есть собственно православные авторы, святые и архиереи. Основы современного русского романа как жанра вообще заложил протопоп Аввакум! Есть Клайв Льюис, Филипп Дик даже. Летов, про коего почему-то неправильно написали журналюги: «коммунист, не был верующим, посему и крест на могиле не поставили», в творчестве которого столько метафизических интуиций, подтвердил свою веру последними альбомами (коих многие поклонники не приняли), где налицо уже не негативизм и протест (которые пока эмоционально мне, конечно, ближе), а некий вселенский синтез, гимн бытию (не только земному, но и тонкому бытию), осанна, можно сказать. Ну и самый удачный пример — Достоевский, полный противоречий, могучий талант, неповторимый гений, но всё же христианин. Художнику тяжело, но искать надо.

— В чём же рецепт спасения для человечества, для Вас лично?

— Может быть, уехать — во Вьетнам, в Корею, в Якутию или на Алтай, на Соловки, в глубинку, если таковая ещё есть. Цивилизации — тоже на современном уже уровне нужен возврат к корням.
А вообще оно внутри. Во Христе.

— О чём-то ещё я забыл спросить?

— Можно прокомментировать преамбулу, в коей наглядно отражено восприятие моего «скандального имиджа».

Для меня этот треклятый, не дающий всем покоя эпатаж никогда не был позой, специальной задачей, мол, сейчас я эпатирую, держитесь! Всё происходило само собой вследствие объективных причин. Так, в описанном случае я вожжался с Максимием Берковым (как он себя стал именовать после моей повести «Дью с Берковой», моим другом, ныне лидером популярной у тамбовских подростков группы «Поющие гондолы»), пригласившим меня по поводу очередного ухода его жены. А с Максимием вообще нельзя не пить (как, впрочем, зачастую тогда и со мной)! Мы несколько раз выпили; Максим клялся и божился, что мы не пропустим мероприятие в обл. библиотеке, где я должен был изображать из себя журналиста. Мы уснули днём, но я всё же умудрился встать и даже растребушить его! В итоге мы просто в таком полупроснувшемся состоянии пришли – благо от его дому до библиотеки всего две сотни метров – на тусовку маститых сизифов и мирно сидели себе, потешаясь, как у телевизора с «Аншлагом»… Никаких шари-вари мы устраивать не собирались. На этом, кстати, вечер для нас ещё далеко не закончился!.. Сама жизнь такая, в её тисках, жерновах, чтоб хоть как-то меж ними проскочить, и получается – то «экстрим», то «эпатаж»…

А эпатаж на заказ — это пожалуйста, даже в Тамбове: поэт С. Левин, наш однокурсник, на филфаке ещё пытался «отжигать», красуясь пред московскими гостями, но они лишь обозвали его «эстрадой». Дальше этой линии наследуют его земляки — котовские «шизореволюционеры», а сейчас вот во многом под нашим влиянием, «Общества Зрелища», каемся, являются молодые стихотворцы А. Веселовский, М. Безликий с его «Окопом». Тут уж всё зависит от чувства меры, от вкуса, от искушённости публики.

Что же касается текстов, особенно «ОЗ», то эпатаж тут часть самой их природы. Это надо объяснять, откуда берутся тексты и почему они именно такие!.. Могу только добавить, что, по моим наблюдениям, эпатажность — одно из природных свойств настоящего искусства: когда художник не жмётся в какие-то рамки (жанровые, форматные, соцзаказные и т.п.), не «стесняется», а сам устанавливает законы своего творчества, то есть отчасти и искусства вообще. Для многих (даже пишущих!) сие неведомо и непонятно.

— Спасибо.

8 января 2011 г.

Перепечатка интервью всячески приветствуется.

Ссылки по теме:
Живой Журнал
Страничка Алексея Шепелёва на Lib.ru
Отрывок из романа “ECHO” на tambovlib.ru
Сайт “Общества зрелища”.

Ну и влияние интернет-культуры налицо.

Как лингвист я с большим интересом отношусь к русскому мату, считаю его интересным культурным явлением, которое нужно изучать и описывать. Кроме того, я уверен, что искоренить русский мат невозможно ни мягкими просветительскими мерами (то есть внедрением культуры в массы), ни жесткими законодательными. А вот как человек я почему-то очень не люблю, когда рядом ругаются матом. Я готов даже признать, что реакция эта, возможно, не самая типичная, но уж как есть. Таким образом, как просвещенный лингвист я мат не то чтобы поддерживаю, но отношусь к нему с интересом, пусть исследовательским, и с определенным почтением как к яркому языковому и культурному явлению, а вот как, чего уж там говорить, обыватель мат не люблю и, грубо говоря, не уважаю. Вот такая получается диалектика.
Кронгауз, Максим Анисимович. Русский язык на грани первого срыва [Текст] / Максим Кронгауз. – М. : Знак : Языки славянских культур, 2009. – С.8.

Не знаю отчего зависит нелюбовь к мату: может от воспитания, может от образования, а может и от религиозных воззрений; но сам, к примеру, в детстве, очень не любил когда взрослые матерятся и явно это выражал. Один раз даже схлопотал за это по морде от взрослого мужика. А не любил мат потому что им (взрослым) как-бы можно материться, а нам (детям) почему-то нельзя. Несправедливо и противно. Позже матерился, конечно, но не особо изысканно. Все равно “не моё” это (хотя может уже и не помню). Ну а теперь это грех, сквернословие как-никак. В голове-то, конечно, вертится, но с языка не слетает. “Блины” пока выручают, как кого-то “ёшкин кот”, “ёлки-палки” и прочие присказки. Раньше еще раздражал мат в Интернете (на хабах, где живое общение – особенно). А сейчас по.. фигу. Приедается?

Свою школу я не люблю. И никогда, собственно, не любил. Не нравилась мне она. Даже в старших классах роднее мне была уже совершенно другая школа в городе, откуда у меня и друзья были.

И вообще, в первый раз в первый класс я пошел учиться в “чужом” городе и в совсем другую школу, которая, кстати, была замечательной (там в первых классах даже танцы преподавали, а во время “продленки” (продленный день) водили часто на экскурсии и после каждой прогулки крутили диафильмы). Та школа была при педучилище и некоторые уроки у нас вели “молодые” учителя начальных классов. Да и сама школа была рассчитана на первые три класса, а потом нужно было “лететь” в другую. Я “улетел” раньше времени. Проучился только до зимы. Помню даже как мы в снежки во дворе школы играли со студентами педучилища. Хорошее было “золотое” время. Часто потом вспоминал с тоской в сердце эту Михайловку Волгоградской области, в которой прожил-то всего ничего.

В своем родном городе, уже после зимних каникул, пошел в “родную” школу, где и проучился до 11 класса. А после того как её закончил всего лишь один раз то и был в ней и больше не тянет. Ах нет, еще пару раз голосовать туда ходил, но это не считается.

Класс у нас был недружный, вспомнить особо нечего. Одно время гоблины местные вообще доставали конкретно. Школа полугородская/полусельская (железнодорожная, через полотно Молоканщина, Двойнёвка), к последним классам ощутил себя вообще не в своей тарелке. И не был я пай мальчиком. Самогонку пили, курили, на дискотеки гуляли, но все уже с друзьями из другой, городской школы.

К чему это все я? К видному сериалу “Школа” Валерии Гай Германики. Вроде сейчас на Первом идет и поднимает хай-тренд в Интернете. Мне сериал нравится. Творчество Германики тоже знакомо и район, и чуть-ли не школа, в которой она училась (в Строгино, как я полагаю). В общем-то, все школы похожи. Сериал правильный, что еще сказать.

Были уже на телевидении и “Солдаты”, и “Кадеты” разные. Были врачи? Нехай. Были. Теперь учителя и ученики. Но уже не хиханьки и хаханьки, а посерьезнее. Потому как школа – это серьезно. Все учились и дети тоже учатся. Потому уже надо по-серьезному. Хватит “школьных перемен”, смотрели. А теперь позвали Германику. Вжарь им, Валерия. Так их. Одобряю.

P.S. Кстати, я ж забыл. Тоже учителем был. Ученики мои из Софьинки – привет вам. “Хорош” я был “историк”. Как в фильме, только молодой )

Music: Tatu – Happy Smiles (2008) – Chelovechki

“Христа нет за тем столом, где едят «оливье» и глотают шампанское под звон курантов, по той простой причине, что Христос еще не родился. Можно спорить о дате рождения Спасителя, о календарном стиле и т.д., но нельзя телегу запрягать впереди лошади. Нельзя праздновать два Новых года, нельзя так относиться к своему Богу и Спасителю”.
Иерей Алексий Успенский, клирик храма Воскресения Христова у Варшавского вокзала, специально для “Русской линии”

Наверно, у этого батюшки Христос является сотрапезником за каждой его трапезой…
Или, напротив, он не верит в то, что Христос уже родился независимо от того, кто что и по какому поводу ест спустя 2000 лет после Его Рождества.

Сей молодой батюшка может и не знать, конечно, что в семинариях более ранних (и столь нежно любимых авторами русской линии) времен официально студентам разливали шампанское и собирали их в столовой в новогоднюю ночь. Кстати, некоторые упирались, но администрация требовала участия в этом мероприятии.

Но то, что новогодние молебны везде служатся именно но новому стилю – он знает. И тем не менее он своему митрополиту и нашему Патриарху указывает, что они не вовремя и без совета с ним молебны устраивают…

Так что рашалайн грешит еще и тем, что раздувает гордыню у таких недообразованцев, выдвигая их в медиафигуры.

Мой протест не имеет никакого отношения к полемике о календарных стилях. Но не надо за Христа решать – чью трапезу Он благословит а чью – нет. И уж тем более негоже бросаться словами “Христос еще не родился”.

Я, конечно, понимаю позицию отца Алексея, но отец Андрей правильно говорит.

Pink Floyd
Dark Side Of The Moon (1973)
Speak To Me/Breathe

Музыка: Уотерс, Гилмор, Райт
Текст: Роджер Уотерс
Вокал: Дэвид Гилмор

Breathe, breathe in the air
Don’t be afraid to care
Leave but don’t leave me
Look around and choose your own ground
For long you live and high you’ll fly
And smiles you’ll give and tears you’ll cry
And all you touch and all you see
Is all your life will ever be

Run, run rabbit run
Dig that hole, forget the sun,
And when at last the work is done
Don’t sit down it’s time to dig another one
For long you live and high you’ll fly
But only if you ride the tide
Balanced on the biggest wave
You race towards an early grave.

P.S. Хорошего перевода пока не нашел.